Marvelwars

Объявление


Пеппер Поттс, Эмма Фрост, Скотт Саммерс, Питер Паркер, Рид Ричардс, Хэнк Пим, Барни Бартон, Ник Фьюри, Сокол, Кэрол Дэнверс, Вижн, Джонни Шторм.
Игровое время: 1 сентября - 31 сентября 2015.

31.12.: Дорогие игроки и гости форума, поздравляем Вас с Новым годом и желаем всех благ! Да пребудет с Вами Сила!

27.11.: Короткое новое Объявление!

Гражданская война наконец окончена, а Вторжение скруллов набирает обороты! Вашему вниманию предоставляется новый квест, Дикая земля, в котором могут принять участие все желающие.
Стивен Роджерс, Тони Старк, Наташа Романова и Лора Кинни

Рейтинг форумов Forum-top.ru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvelwars » Альтернатива » Дни, в которых мы были счастливее


Дни, в которых мы были счастливее

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://i.imgur.com/fqL93Xh.png
Участники: Дакен Акихиро, Рэйчел Грей-Саммерс
NB! Дни минувшего будущего, всё плохо, семейные страдашки в комплекте.

[AVA]http://i.imgur.com/qoZc3Dh.gif[/AVA][SGN]http://i.imgur.com/gXKLTi6.gif[/SGN][NIC]Rachel Grey-Summers[/NIC]

0

2

[AVA]http://savepic.su/6574749.jpg[/AVA][NIC]Daken Akihiro[/NIC]От нее вкусно пахло кровью, порохом и копотью, и еще чем-то, едва знакомым, неуловимым простому нюху, но невероятно заманчивым, чем-то, от чего сладко сосало под ложечкой, а рот наполнялся слюной, и хотелось  впиться зубами в еще теплую плоть и рвать на части, покуда не останутся только голые кости, которые тоже можно стереть в пыль острыми клыками и проглотить, чтобы присвоить  – все сразу и только себе, привычная схема, по которой он раз за разом проживал свою бесконечную жизнь, и никак не мог насытиться, никак не мог заполнить зияющую пустоту внутри, угомониться, осесть, окончательно сдохнуть и укрыться сверху тяжелым надгробным камнем.
Слишком заманчивый запах, чтобы просто пройти мимо.
Дакен досадливо поморщился, но искушение всегда было сильнее него по одной простой причине: он никогда не видел повода отказывать себе в нем. Запах вел его за собой, манил своей стабильностью, стойкостью, и чем-то легким и трепещущим, как пламя свечи на ветру, свежим, сладким – тем, что всегда безошибочно указывало на то, что жизнь еще не покинула его предполагаемую добычу. Судя по тому, что запах становился все сильнее, добыча не собиралась куда-то внезапно смыться, а значит, она либо без сознания, либо слишком слаба, чтобы двигаться. То, что добыча была двуногой, его особо не смущало, и постулат о волках и овцах и о том, что сильный жрёт слабого, он усвоил задолго до того, как некий Макс Эйзенхардт впервые дошел до нехитрой мысли о превосходстве мутантов над обычными людьми. Для самого Дакена это было еще более зыбкой и расплывчатой границей, он и в более мирные времена не слишком тяготился нормами морали, чтобы задумываться о них прямо сейчас.
Под ногами вопила на разные голоса выжженная земля. Эти голоса – вовсе не тот многоголосый вопль, который рисовали себе апостолы Апокалипсиса, никаких глоток, извергающих вой и скрежет зубовный, никаких проклятий, никаких мольб, даже стонов и криков было не дождаться. Время стонов и криков давно прошло, остались только шорох пыли под босыми ногами, тихий шелест ветра над выжженной пустыней, обломки целых зданий и бетонно-арматурные остовы некогда высоких небоскребов, сейчас могущих претендовать разве что на звание щеток для соскребания копоти с неба. Не было больше городов, вопящих, как скотобойня, полная умственно отсталых детей, ночи больше не воняли блудом и нечистой совестью, и черт возьми, Дакен скучал по этим временам.
Он скучал по тому, как земля стонала и лопалась по швам от обилия жизни, от обилия человечества, от многочисленных отклонений в психике, от сумасшедших и диктаторов, от шизофреников и аутистов, от людей и мутантов, от богов и рабов… И всего этого изобилия, всего этого презираемого-ненавидимого-обожаемого-необходимого не стало в одночасье, когда какой-то придурок в высших эшелонах нажал на кнопку «Enter» в рамках программы «Стражи». Человечество, переполненное своими мелочными страшками и ужастиками, так и не смогло прийти к консенсусу, и верх взяли совершенно не сторонники идей Ксавье, и даже не хитроумные штуковины Железного Человека – нет, силу взял страх, и этой силой он сжег три четверти обитаемого мира, а оставшаяся четверть безуспешно боролась за жизнь в подыхающем мире. Недалек тот день, когда стадо овец пожрет друг друга острыми клыками, зубами порвет и шерсть, и плоть, лишь бы уничтожить тех немногих волков, большая часть которых берегла обожравшуюся белены отару от самих себя.
Иногда Дакен готов был признать правоту Ромулуса, но большую часть времени ему было на нее плевать. Овцы, волки – все это было по большей части тараканами самого Ромулуса, и их колония в голове Дакена не прижилась, хотя и тяги отца творить добро во искупление он так и не перенял. Зашкуренная стена без грунтовки и шпаклевки, слой газет под обои, и красить… красить, клеть, перекраивать под себя заново, как оказалось, больше некому. Как оказалось, это было ему нужнее, чем он мог себе представить.
Он споткнулся об нее совершенно неожиданно – слишком далеко ушел в свои размышления, сказывалось подступающее безумие, неизменный спутник полного одиночества, когда по ночам ты говоришь с мертвыми, которые жаждут… нет, не твоей души, и даже не плоти, а с боем выгрызают место в твоей памяти, а ты уже не помнишь ни имен, ни прозвищ, ни обстоятельств, только лица и запахи, которые перемешиваются между собой, и точно так же перемешиваются впечатления об этих людях. Четверо, только четверо не попали в этот поток – отец и девочка-дефис-цифра-цифра, своя кровь, своя плоть, что-то ближе, чем просто набор генов и причуды мутации, и еще Ромулус, с его глобальными замыслами и далеко идущими планами, которые пошли прахом из-за – какая ирония! – тех самых овец, которых он презирал и недооценивал, и еще этот чертов профессор, чей запах был неразрывно связан с режущим руки, обоюдоострым, но самым драгоценным воспоминанием, даже воспоминанием воспоминания, о его настоящей матери.
Наверное, Логан действительно ее любил. Дакен никогда не встречал женщины прекраснее, чем Итсу, и было в этой красоте то, что негласно, но более чем явно свидетельствует о смерти – этот неуловимый флёр совершенства, неясного, как торопливый набросок шариковой ручкой на салфетке, притягательный именно своей незавершенностью. Великого борца за права мутантов Акихиро за этот шлейф причастности ненавидел так же сильно, как и обожал, а за обожание ненавидел еще сильнее. Женщина в лиловой юкате должна была быть его и только его, и никого больше, кроме как его.
Девчонка была юна, обезвожена, и на ней не было живого места от синяков, ссадин и царапин. Грязь на ней почему-то пахла особенно привлекательно, даже ее хотелось жрать в три горла, как языческому божку. Кровь и юность – самые сильные триггеры для любого существа, особенно для того, что уже успело оценить скоротечность как одного, так и другого.
Дакен и себе не мог бы объяснить, почему не добил ее на месте и не сволок в свое логово уже в качестве тюка мяса, готового к употреблению – просто потому, что не привык объяснять, а уж объяснять себе он не привык в первую очередь. Даже полумертвый олененок для волчат все еще интересен, у него идет кровь, он дрыгает копытцами, у него закатываются глаза, и не жалко, если он подохнет где-то посреди игры в охоту, но и ускорять этот момент совсем не интересно. Он играл, разворачивая покрытый ссадинами и синяками подарок, он забавлялся, зализывая чужие раны, на которые эффект его мутации действовал отнюдь не слабее, чем на него самого, он хохотал до слез, когда вливал воду в пересохшую глотку нежданного найденыша, глядя, как она слабо кашляет и отплевывается, не приходя в сознание, он подгребал ее под себя, как мягкую игрушку, когда засыпал и слушал частое и поверхностное дыхание.
Дакен сходил с ума от одиночества, которое его никогда особо не тяготило, но оказалось убийственным для рассудка посреди этой выжженной земли, и если бы в этой проклятой дыре оказался ненароком занесенный пеплом и прахом телепат, он бы свихнулся вместе с ним, если бы решился проникнуть в его сознание через одну из зияющих в его подсознании обширных брешей.[SGN]Не хватает малости - совести да жалости,
Только что ему? Ха-ха! Падший ангел - сын греха...
[/SGN]

Отредактировано Laura Kinney (2015-11-28 17:11:16)

+2

3

Справилась, спра-а-авилась.
Мерзкий голос в голове иногда затихал, уступая место оглушающей пульсации крови в висках. Ноги уже долгое время передвигались механически, Рейчел не чувствовала ни стоп, ни пальцев, только прижимающую к земле усталость. Глаза отказывались моргать, песчаный, пахнущий старым железом ветер иссушил их, растянул кожу век и заставил безотрывно смотреть на безлюдную пустыню, хотелось расплакаться, но вместо слёз тоже был песок.
Пальцы дрожали и не послушались, когда Рейчел попыталась вытереть пыль с лица. Под ногтями темнели следы крови, это её. Края ран засохли и болезненно тянули при любом движении. Хотелось остановиться, прижаться к земле и стать одним из старых побелевших от солнца бетонных корней, торчавших из потрескавшейся земли. Здесь давно уже не было жизни, пустыня убивала всё, что попадало в её цепкие лапы, и крошечный рыжий огонек, из последних сил блуждающий в этом лабиринте, тоже скоро должен был умереть.
Рейчел снова споткнулась и в этот раз не смогла встать. Она лежала и чувствовала, как последние капли влаги вытекают из её тела в эту томящуюся от сухости, ненасытную землю, и вместе с ними ей тело покидает жизнь.
Не было сил ни улыбнуться, ни даже напоследок глянуть в небо. К её услугами были только расшатанные останки былой роскоши, памятник старому режиму. Мерзкое зрелище. Она бы хотела умирать, прозревая взглядом атмосферу и глядя в космос, мрачную и пустынную тёмную колыбель той, черной, части её души. Там беззвучно вращались в бесконечной пустоте ослепительные звезды, рождались и умирали планеты, взрывались галактики, вели безостановочную борьбу цивилизации. Это было прекрасно и ужасающе.
Рейчел постаралась раствориться в окружающем её мире. Кто был виноват в том, что когда-то процветающая раса уничтожила сама себя? Являлось ли это чьей-то задумкой, было ли это настоящей целью существования человечества? И в чем была её, Рейчел, цель?
Линия жизни заканчивалась точкой посреди этой унылой пустыни, полной ржавой арматуры.
Рейчел попыталась закрыть глаза. Умирать не хотелось, но она понимала, что еще немного, максимум – час или два, и процессы в её теле нельзя будет повернуть вспять. Здесь не было воды и не было пищи, некому было перевязать её рану, и гемоглобин из её крови скоро просто превратится в новый слой ржавчины на этом бездарном памятнике человеческой глупости.
Дотянуться бы до кого-то. Продлить мучения еще ненадолго, до следующего раза, до следующего «спра-а-авилась». Рейчел не была уверена, что способна сейчас хоть на какое-то проявление своих сверхчеловеческих способностей, ведь даже человеческие ей отказали. Она только могла неотрывно, пересохшими глазами, глядеть на развалины и пытаться, пытаться, еще раз!
Тут никого нет, шептал ей ветер. Никакой жизни. Это твоя точка, твой финал, дальше ничего не будет.
Феникс внутри тоже молчал. Его черные ткани иссохли и натянулись, как барабан, он напоминал тысячелетнюю мумию в пещерах Боливии и смотрел пустыми глазницами вместе с Рейчел на постапокалиптический мир.
«Вот и всё», подумала Рейчел и последним усилием воли закрыла глаза. Уже теряя сознание, погружаясь в чернильно-черную пучину беспамятства, она вдруг увидела ослепительно красивую, статную женщину. Она стояла спиной и смотрела куда-то вдаль, и Рейчел не видела её лица. Иссиня-черные волосы струились по жестким лиловым складкам льняной одежды, традиционной для жителей Японии.
- Красивая. – кажется, её губы, стянутые до состояния камня, так и не смогли двинуться.

Смерть, оказывается, вовсе не была концом. Она словно спала и видела сны, в которые иногда приходила эта женщина. Рейчел, сгорбившись и баюкая на груди израненные руки, не гналась за ней и не пыталась узнать, кто это. Ей было всё равно, ведь она уже умерла. Эта женщина приходила сама.
Рейчел изучила её лицо, каждую складку её одежды. Однажды женщина сказала, что это платье называют юкатой. Рейчел было одиноко, поэтому она не прогоняла японку из своих снов.
Иногда там появлялись какие-то другие люди. В основном – незнакомые ей, часто уже мертвые. Рейчел считала логичным, что мертвые тянутся к мертвым, и не убирала их, хотя ей они казались мерзкими. Интересно, как выглядит для них она сама?
Женщина в лиловой юкате была самой красивой из всех, кто ей чудился. Её образ был пронизан каким-то добрым волшебством, почти светился изнутри. Однажды, когда Рейчел было капельку не всё равно, она спросила, как ту зовут, и женщина ответила – Итсу.
Рейчел болталась в тоскливом беспамятстве, иногда говорила пару слов Итсу, но больше молчала, и думала о том, что ждет ее дальше. Это и есть – посмертие?
Постепенно она забывала о своей жизни. Существование вне пространства и времени, мертвые гости затмили для неё все прошлые события. Иногда рядом появлялась мумия феникса, он смотрел на неё высохшими рейчеловскими глазами, и Рейчел брезгливо отбрасывала чучелко в густую темноту.
Итсу стала приходить все реже, и Рейчел неожиданно поняла, что скучает по ней. Она была какой-то живой и слишком светлой для этого места, для Рейчел. Однажды рыжая попыталась вспомнить, откуда Итсу взялась, и у нее это не удалось. Видимо, Итсу была тут всегда.
В какой-то момент Итсу сказала, что пришла в последний раз. Рейчел почти позабыла, что такое эмоции, но эти слова как-то кольнули внутри неё. «Досада», запоздало вспомнила она.
- Почему? – Рейчел сложно было говорить, она теперь постоянно забывала слова.
- Я нужна живым.
Рейчел было жаль расставаться с Итсу, и ей хотелось немного продлить разговор.
- Живые тебя видят? Кто и зачем?
- Там мой сын. – просто ответила Итсу и ушла.
Больше Рейчел её не видела. Со временем она убедила себя, что выдумала эту женщину сама. Мертвые все реже стали появляться в её снах, и в какой-то момент Рейчел осталась одна среди пустоты.

Может быть, она провела так миллион лет, а может быть, всего пару дней. Тут не было времени. Но Рейчел все чаще ловила себя на том, что как-то слишком тоскливо грустит по Итсу. Словно бы она и была её сыном. Или она была – Итсу, грустящая по сыну? Всё перемешалось, осталась только тоска и тревога. Что-то разорванное и растерзанное не давало Рейчел забыть всё до конца, забыть Итсу и её сына, которого она никогда не знала.
В какой-то момент Рэйчел стала кромсать себя ногтями на куски, силясь выпустить эту тоску, забыть, исправить, предостеречь, остановить, приглядеть. Она выла и кусала сама себя, кричала в пустоту слова без смысла, молила мироздание прекратить эти терзания и получить наконец-то покой. Если бы она дышала, она бы задушила сама себя, но мертвые не могут умереть вновь.
Откуда ты пришла, Итсу? В чем была твоя цель?
Рейчел сгрызала с себя наросшую пустоту, пытаясь достичь истока, понять, что и откуда пришло, кто она и в чём её цель. И в тот момент, когда боль стала невыносимой, а от себя самой осталась лишь маленькая горсть, она почувствовала, что женщина в юкате снова пришла к ней и ласково накрыла кровоточащий кусок мяса ладонью. И по ней разлилось тепло.

- Итсу. – пробормотала Рейчел, и ей наконец удалось раскрыть глаза.
Вокруг было темно, и на ней что-то лежало. Рейчел вдыхала насыщенный железом воздух и не могла понять, кто она и как здесь очутилась. Память о последних днях стерлась, всё, что осталось у неё в голове – призрак воспоминаний о беспамятной пустоте и эта женщина.

Рейчел осторожно скосила глаза, пытаясь сквозь ночной мрак рассмотреть, кто дышал рядом с ней. Она, еще толком не понимая что делает, постаралась проникнуть в его голову, выяснить, кто это. Аккуратно прикоснулась к сознанию, невидимыми пальцами огладила дремлющую оболочку. Осторожно проникла внутрь, и наткнулась на что-то, в последние дни (часы? тысячелетия?) ставшее ей очень знакомым. Одиночество.

[AVA]http://i.imgur.com/qoZc3Dh.gif[/AVA][STA]потерянная[/STA][NIC]Rachel Grey-Summers[/NIC] [SGN]http://i.imgur.com/gXKLTi6.gif[/SGN]

+1

4

[AVA]http://savepic.su/6574749.jpg[/AVA][NIC]Daken Akihiro[/NIC]Он никогда не чувствовал себя каким-нибудь сраным героем, мечом Предназначения или дланью Провидения – нет все эти благоглупости и сладкую ложь во спасение человечности и гуманизма Ромулус выбил из него чертову прорву времени назад, о чем со временем пожалел. Были времена, когда Дакен визжал от щенячьего восторга и ходил за «наставником» по пятам, заглядывал в рот и вилял куцым хвостиком, вот тогда бы ему и приручить звереныша, время от времени подбрасывая сахарную косточку и забивая голову такими смехотворными понятиями, как верность, честь, преданность… любовь.
Но Ромулусу нахрен не сдался ссыкливый щенок от человеческой суки, он хотел волка, которого можно натравить на другого волка, и всеми своими силами он выбивал из Дакена все это «сентиментальное дерьмо», лишая самого себя любого рычага давления, который мог бы пригодиться впоследствии – разбил к херам панель управления, выдернул все провода, оставив только большую красную кнопку, и пребывал в святой уверенности, что все отлично работает, пока эта самая кнопка отзывалась на нажатие запуском всех ракет. Он, видимо, забыл, что самые свирепые охотники на волков – это не сами волки, а полукровки, смески, те самые ссыкливые щенки от человеческих сук, которых долго и методично натравливали на все живое, кормили свежим мясом и били смертным боем, ненавидящие всех вокруг от холеных выставочных гончих до тыкающихся в серый материнский бок в поисках молока сосунков. А еще Ромулус забыл, что их цель одна – загнать того, на кого их натравили, вонзить в него клыки, и рвать, рвать, рвать, до тех самых пор, пока не стихнет бешеная пульсация в сонной артерии под самым языком, пока жертва не сдохнет, захлебываясь собственной кровью, пока не угаснут последние судороги искалеченного тела. И он кормил Дакена сырой плотью, не особо разбираясь в ее видовой принадлежности, поил кровью, натравливал на собственного отца, вкладывал в голову ложь и ломал те немногие переборочки и тонкие стены из рисовой бумаги, которые Акихира с таким трудом воздвиг в голове своего приемного сына.
Как Ромулус, должно быть, удивился, когда понял, что сам вырвал из Дакена все, с помощью чего мог хоть как-то контролировать, даже свою гребанную телепатию не мог применить достаточно быстро, чтобы опередить тщательно выпестованные им животные инстинкты, главным из которых было убивать.
В общем-то, вытравить из него человеческое было не так уж сложно – Дакен уже родился испорченным, с червоточиной, с мраком под сердцем, в его венах бежала мертвая кровь его матери, и после себя он оставлял только мертвецов, только единицы могли похвастать тем, что выжили после встречи с ним, не пали жертвой его скуки, его неразборчивости, его разочарования, его жгучего интереса, его беспечности и даже наркотической зависимости. Он и близко не был похож на своего отца, никогда не чувствовал желания творить добро, причинять справедливость и вскидывать вверх меч огненный, или чем там размахивают мстительные ангелы во имя Господа в религиозных открытках? Куда больше его волновало собственное «я», приевшиеся со временем обычные радости жизни, жестокие развлечения, и сложно было даже сказать, какой части выживших удалось уйти целыми потому, что его интерес исчез, а какой – потому что он не исчез.
И только к одному человеку его интерес не угасал ни а секунду – потому что этот человек был давно и безвозвратно мертв, полностью, окончательно, и не мог надоесть, как не может надоесть зыбкое видение чего-то невыразимо прекрасного, чарующего в первую очередь своей неуловимостью. Даже в собственном подсознании, под цветущей сакурой на берегу кровавого озера, разраставшегося с каждой его жертвой, Дакен не мог ее коснуться. Итсу всегда приходила сама, клала его голову себе на колени и гладила лицо и лоб холодными тонкими пальцами, а он делал вид, что не замечает зияющих провалов между ребрами в просветах истлевшей ткани, не чувствует сладковатого запаха разложения, не видит слепых бельм мертвых глаз, не слышит тихого, шипящего голоса искалеченных связок, который раз за разом шепчет ему прямо в ухо «Мой сын, мой маленький мальчик, мое дорогое дитя… Зачем ты убил меня, дорогой? Зачем ты убил меня, Дакен?»
Когда она называла его так – это было больнее, чем любое издевательство. Дакен прекрасно отдавал себе отчет, что это не настоящая Итсу, что он сам придумал ее, что голос ее хрипит лишь потому, что Итсу никогда не говорила с ним, ее голос стерся из памяти Логана вседовлеющим чувством вины и горечи, остался только смутный образ, в который Дакен насовал, как в тряпичную куклу, поровну наивных детских представлений о матери и собственных комплексов, среди которых чувство вины тоже значилось не на последнем месте. Если бы Итсу не была беременна, она могла спастись, она могла бы успеть спрятаться или убежать, Ромулус вообще не стал бы ею интересоваться. Дакен уже родился убийцей – такова его суть, его вывернутое наизнанку нутро, сочащееся гноем и дерьмом, а какое нутро – такая и жизнь, нехитрый закон блядского вселенского равновесия во плоти.
Он закрывал глаза, чтобы продлить иллюзию до того самого момента, пока знакомый-незнакомый шепот не вольется в уши жидким ядом, едкой кислотой, разъедающей все на своем пути, и из-за этой привычки упустил тот момент, когда прохладные прикосновения сменились теплым скольжением чуть шершавых пальцев. У Итсу руки были гладкими, как слоновая кость, и твердыми, как камень, и гладила она его привычными, почти рефлекторными движениями, как будто щенка гладила, и уж точно не такими опасливыми изучающими прикосновениями.
На ней не было ни нитки, и она светилась изнутри – не тем призрачно-мертвенным мерцанием, которым исходила Итсу, а приглушенным золотистым сиянием, как сосуд из дорогого фарфора, готового пойти трещинами от любого слишком грубого прикосновения, и под тонкими стенками бьется живой огонь, излучая неяркий мягкий свет и приглушенное тепло, и только в груди насквозь просвечивает пульсирующий сгусток пламени, и в голове звенит и лопается что-то, сопротивляется и стонет на все голоса, как колючая проволока, от которой отрезают куски, чтобы добраться до средоточия…
У Дакена уходит буквально мгновение, чтобы не понять, а почувствовать, что это разваливается на части его изъеденный ржавчиной ментальный щит,  и лопаются растяжки, неосторожно задетые чужим вторжением, и что еще немного – и ее в лучшем случае накроет ударной волной, а в худшем – из глубин подсознания поднимется старый кракен, оплетет своими щупальцами и затащит на такую глубину, из которой этой несчастной дуре в жизни не выбраться. Ромулус умел ставить ловушки, и его ловушки были почти вечными… в отличие от заградительных сооружений.
- Вон отсюда. Тебе здесь не место, - с неприятным оскалом бросил Дакен, как когда-то бросил другой, белой ведьме, любившей шастать по чужим снам и не умеющей сдерживать свою силу, когда это надо, только девчонку вытолкать оказалось не в пример сложнее – не то защита уже дышала на ладан, не то самому Дакену не слишком-то хотелось, и где-то на краю сознания мелькала мыслишка, что путь его, пусть кракен тащит ее на глубину, пусть ее пламя греет его изнутри, в самых холодных и темных уголках, пока в конце концов не погаснет и не остынет, навсегда становясь частью его сознания. Заманчивая идея для того, кто привык брать все, чего пожелает, не считаясь ни с ценой, ни с моралью, но какая-то… жалкая, что ли? Отдает душком старого, мать его, Гобсека, подыхающего от жадности на своих сгнивших деликатесах, на побитых молью шерстяных тканях и изгрызенных мышами шелковых простынях.
Дакена вышвырнуло из сна, как будто это он ломился в чужие мозги, как последний идиот. Под ладонью содрогалось хрупкое, горячее, стоило чуть сильнее сдавить пальцы – и захрипит, замечется, исходя судорогами, почти-сладострастными спазмами жизни, борющейся за очередной глоток воздуха. И пахло так, как должно было пахнуть в такой ситуации – испугом, жизнью, и тянущим жаром тела, которое лихорадило вовсе не от озноба, а от затягивающихся в ускоренном темпе ран и ссадин, не так быстро, как у него, вытягивая остатки сил, не растраченных на борьбу с воспалением. Если бы ее не добило обезвоживание, то прикончило бы обширное заражение крови, во рту до сих пор стоял привкус гноя и песка, которые пришлось вытягивать и зализывать не меньше трех-четырех часов.
- Очнулась, значит, - хмыкнул он в чужое ухо и засмеялся, когда гостья-добыча-нахальная вторженка рефлекторно вздрогнула от ощущения чужого языка, задумчиво пробующего на вкус едва затянувшуюся царапину, лопнувшую от резкого движения. – Не дергайся – жрать я начинаю с горла. И больше не смей лезть ко мне в голову, если тебе еще дорог здравый рассудок. Ты кто, черт побери, такая?
Дакен разжал пальцы, с нескрываемым интересом ожидая ответа.[SGN]Не хватает малости - совести да жалости,
Только что ему? Ха-ха! Падший ангел - сын греха...
[/SGN]

Отредактировано Laura Kinney (2015-11-28 20:14:04)

+1

5

Рейчел отшатнулась, выскользнула из чужой головы. Она была слишком слаба для того, чтобы связываться хоть с кем-либо сильнее улитки. Чужие руки напряглись на её теле, и казалось, что эта хватка может переломить её кости. Тогда Рейчел снова очутился среди пустоты и мертвецов, и женщина в лиловом к ней уже не придет, потому что рыжий комок плоти не оправдал её надежд.
Не хочу, взвыла вся её сущность, и Рейчел послушно замерла, опасаясь сделать любое неосторожное движение. Жизнь толчками возвращалась в её тело, она начинала чувствовать ноги и руки, начинала слышать и ощущать. Боль от открывшихся порезов была сродни гимну бесцельному существованию – признак продолжения бездарной жизни, отчуждение от не-бытия за компанию с мертвецами.
Чужое прикосновение было жестким, неожиданным, нелогичным. Ей на мгновение показалось, что рядом с ней, почему-то нацепив человеческий облик, сидит фенрир. Видение хтонического чудовища, вылизывающего драной птице раны, было очень живым и чертовски неуместным. Рейчел дернула уголком рта, и растресканые губы тоже начали кровоточить.
Воспоминания о том, как она сюда попала, так и не вернулись в её голову. Что-то в нём – в том, что она могла рассмотреть в темноте, в том, как он выглядел изнутри, казалось ей знакомым. Но он её не знал. Выходит, фенрир выхаживал её всё то время, пока она была без сознания, качалась между жизнью и смертью, даже не зная, кого спасает?
Вопросов было больше, чем ответов.
Мужчина говорил грубо, но Рейчел его почему-то не боялась. Он не привел Стражей, он не убил её, даже не связал. Он не врезал ей после того, как она побывала у него в голове.
Он – из своих.
Она немного успокоилась.
Был бы он поспокойнее, повежливее – понормальнее – она бы извинилась за доставленные неприятности, рассыпалась в благодарностях, залечила бы колючие дыры в его голове, возвела бы там всё, что понадобится спасителю. Отработала бы тем, что умела лучше всего.
Но она не была уверена, нужно ли это этому человеку. Она вообще не знала, зачем ему понадобилась она. Рейчел готова была поверить в то, что он может её сожрать, и действительно начнёт с шеи, и притом забудет об этом происшествии быстрее, чем переварит непривычно холестериновый обед.
Но, по крайней мере, он честный.
Рейчел осторожно кивнула в знак согласия с его условиями.
- Я… больше не буду.
Он выбросил её из себя с неожиданной легкостью и спорить было бессмысленно.
- Меня зовут Рейчел. – понимая, что если незнакомца этот ответ не удовлетворит, он обглодает ей лицо, она терпеливо добавила: - Феникс. Я - дочь Джин Грей.
Она помолчала несколько секунд, и потом всё-таки произнесла:
- Спасибо, что не добил.
Вряд ли фенриру нужны её благодарности. Она не знала, что он захочет с ней сделать дальше, и, честно говоря, сейчас ей было почти безразлично. Дышать, думать, через чуть сжатое шершавыми пальцами горло вдыхать терпкие, почти звериные запахи рядом с собой, ощущать чужое горячее дыхание – пусть эти вещи не были тем, что обычно принято связывать со счастьем, но Рейчел сейчас была безумно рада тому, что хотя бы пробудилась от своих липких кошмаров.
Её потрясывало, то ли от того, что тело болезненно возвращалось в мир живых, то ли от страха перед этим странным человеком. Повадки выдавали в нём маньяка, но он зачем-то её спас.
- Я не помню, как очутилась здесь. Ты принес меня сюда?
Очевидные вопросы, и может быть, чуть больше слов, чем требуется. Но Рейчел мучительно хотелось разбавить тишину, казалось, что они здесь одни на много миль вокруг, и необходимо разбавить это одиночество.
Она видела одиночество внутри Фенрира до того, как он вышвырнул её из свой головы, ей все же казалось, что он спас её не для того, чтобы добить самому, а потому, что ему было мучительно скучно.
Хотя, посетила её ленивая мысль, может быть он думает, что поглощать человека живьем, в сознании, намного веселее.
Не лезть в чужое сознание было сложно, слишком уж много соблазнов. Рейчел боялась, Рейчел было интересно, Рейчел на окраинах своего рассудка помнила, что очнулась с какой-то целью, эта заноза маячила в мыслях то тут, то там, но никак не хотела быть пойманной и вытянутой.
О чём его еще спросить? И стоит ли? Мужчина очевидно привык быть хозяином положения и его может раздражать излишняя инициативность.
Слишком много вопросов и слов в голове. Рейчел прикрыла глаза, чувствуя слабость. Её бил озноб, кажется, поднялась температура.
- Как мне тебя называть? – пробормотала она. Пальцы тряслись, но она все-таки подняла кисть и прикоснулась к руке (лапе…?) незнакомца, хозяйственно подмявшей под себя её пульс, дыхание и жизнь.
Будь она чуть посильнее, то могла бы просто поджарить его, если бы захотела. Но Феникс спал, и сил почти не было. Она почти нежно кольнула его руку одной-единственной, практически несуществующей псионической иглой, не стремясь причинить боль, а добиваясь признания того, что она не бессильная кукла, и обгладывать ей лицо не стоит. По крайней мере пока что. Рейчел казалось, что это его заинтересует, хотя расплата в случае ошибки обещала быть болезненной.
[AVA]http://i.imgur.com/qoZc3Dh.gif[/AVA][STA]потерянная[/STA][NIC]Rachel Grey-Summers[/NIC] [SGN]http://i.imgur.com/gXKLTi6.gif[/SGN]

+1


Вы здесь » Marvelwars » Альтернатива » Дни, в которых мы были счастливее


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC